Новости
20 августа 2017
Михаил Швыдкой — к юбилею Андрея Сергеевича Кончаловского

WK8A9770Андрей Сергеевич Кончаловский не избегает застолий, но, как правило, незаметно для большинства окружающих начинает раздражаться, когда их превращают в некую ритуальную вереницу обязательных тостов и здравиц с пожеланиями долголетия, благополучия и новых творческих успехов. Не знаю было ли так всегда, но те несколько лет нашего постоянного общения, которые связаны с работой над мюзиклом Э. Артемьева «Преступление и наказание», научили меня не мучать его славословием даже во время послепремьерных банкетов. Он научился уходить с них довольно скоро, таким артистичным способом, что все думают, будто он вышел куда-то лишь на минуту.

Он экономит время и силы, необходимые не только для осуществления дерзких и масштабных замыслов, которыми он переполнен, но и для некоего уединения, позволяющего ему сосредоточиться на самом главном. Похоже, ему никогда не скучно с самим собой, хотя его внимательный и иронически чувственный глаз режиссера и писателя всегда нацелен на окружающий мир. И накануне своего юбилея он может помчаться на Сахалин, чтобы открыть для себя в яви еще одно, известное ему до этого лишь по литературе, пространство русского бытия. Он написал о себе и своей жизни то, что хотел написать, — и про низменные истины, и про возвышающий обман. И, уверен, что продолжит свое писательство. С той мерой откровенности, которую может позволить себе только в высшей степени умный человек, знающий, что слова способны не только открывать, но и скрывать суть вещей. Поэтому ему, изысканному европейцу и глубинно русскому человеку легко назвать себя мракобесом и ватником. Он с завидной органичностью наследует славянофильству и западничеству Х1Х столетия, прекрасно понимая, что оба эти, на первый взгляд, непримиримых течения русской мысли, были пронизаны болью за настоящее и будущее России. Неразрывная связь прав и обязанностей, о которых он часто говорит, — это не Византия только, это прежде всего — Рим.

А. Кончаловский прожил слишком длинную жизнь и повидал слишком много по настоящему умных и талантливых людей (воздержусь от слова «гениальных», хотя среди них были и такие), чтобы тратить время на банальности, выдаваемые за современный интеллектуализм. Домой к Михалковым-Кончаловским на протяжение всего существования его «родового гнезда» приезжали С. С. Прокофьев, С.М. Эйзенштейн, С. Т. Коненков, И. Э. Грабарь и множество других выдающихся людей русской, советской и мировой культуры, о которых мы знаем только по их фильмам, книгам, картинам или музыкальным произведениям. Во ВГИКе А. С. Кончаловский учился в мастерской М. И. Ромма, одного из самых образованных и глубоких режиссеров советского кинематографа. После выхода на экраны «Иванова детства», в котором он был соавтором сценария и сыграл роль солдата, они с Андреем Тарковским впервые беседовали с Жаном-Полем Сартром, выдающимся французским философом и литератором. И таких встреч в жизни А. Кончаловского было немало. Так что ему есть с кем сравнивать сегодняшний интеллектуальный ландшафт.

У него не вымученное, а органическое образование. Прежде всего потому, что у него была одна из лучших «детских» в Советском Союзе. Благодаря маме, Наталье Петровне Кончаловской, дочери Петра Петровича Кончаловского и внучке Василия Ивановича Сурикова, Андрей Сергеевич в случае необходимости свободно переходит с русского на французский, английский или итальянский. От отца он унаследовал парадоксальный ум, умение ценить чужой талант и трезвый взгляд на окружающую реальность. От них обоих — погруженность в мир искусства, что не отменяло способности применяться к обстоятельствам советской и постсоветской жизни.

А. Кончаловский готовил себя к карьере концертирующего пианиста, но не окончил Московскую консерваторию, куда поступил в класс Льва Николаевича Оборина. Уверен, что он смог бы не потеряться в блестящем созвездии учеников своего мастера, среди которых — Владимир Ашкенази, Наум Штаркман, Михаил Воскресенский. Но ему мало исполнительства, — творческим демиургом в середине ХХ века мог быть только режиссер. И прежде всего — режиссер кинематографа. И хотя по сей день А. Кончаловский так и не осуществил свою давнюю мечту — снять фильм о Сергее Рахманинове, он породнен с музыкой. Ибо, что может быть выше нее, — только небеса. Его фильмы — это попытка разглядеть в хаосе бытия скрытую гармонию сфер, открыть ее даже непосвященным. Это придает его работам определенный эстетизм, который способен облагородить любую обыденную незатейливую жизнь, а не только бытие дворянских усадеб.

После «Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж», снятой в 1967 году, Кончаловского обвиняли в презрении к простым русским людям, в брезгливом разглядывании их жизни как странного муравейника. Нечто подобное повторяли и спустя без малого полвека, обсуждая фильм «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына». Критики словно не замечали того, что режиссер вовсе не разглядывает эту жизнь как дотошный ученый-энтомолог, но выкристаллизовывает из нее скрытые символы. Нечто божественно предопределенное, спрятанное за поверхностью социального существования. Вечное и устойчивое, если угодно. И когда в «Романсе о влюбленных» романтически горячечное повествование о несостоявшейся любви и военно-морской героике, написанное сценаристом Евгением Григорьевым свободным стихом, взрывающееся цветным разноцветьем, обрывается черно-белой прозой, — до конца не дано понять, что же на самом деле определяет жизнь человеческую.

Сразу после выхода этого эстетически парадоксального фильма в 1974 году журнал «Театр», где я тогда служил, посвятил ему почти треть номера. Мы увидели в «Романсе о влюбленных» не только приметы новых художественных возможностей, но и глубинную связь с театральной традицией. Не думаю, что А. Кончаловский предпочитает сцену экрану. Но ему явно не хватает плоскости изображения. Он хочет, чтобы искусство целого рождалось не только в монтажной, но и на подмостках, во плоти и крови. Он монтировал «Рай» в нашем театре, когда ставил «Преступление и наказание», из монтажной выходя на сцену, в зрительный зал, и вновь возвращаясь к работе над одним из лучших своих фильмов. И в этом органическом перетекании из одного пространства искусства в другое не было ничего демонстративного, искусственного.

В юбилейных заметках вряд ли имеет смысл начинать спор о том, что необходимо для художественной культуры, — свобода или талант. Тем более, что Андрей Кончаловский доказал всем своим творчеством, что важнее всего свобода таланта.

К счастью, он по сей день сохранил свое азартное любопытствующее мальчишество, но с годами оно словно затаилось, ушло на второй план. Прежде всего потому, что пришло понимание жизни как боли. И хотя его новый фильм о Микеланджело, который он снимает в эти юбилейные для себя и для всех нас дни, называется «Грех», Андрей Сергеевич Кончаловский, похоже, выстрадал знание о том, что искусство — это не грех, а преодоление боли.

Михаил Швыдкой